Сафуанов. Психология криминальной агрессии

противном случае мы будем вынуждены признать, что познания в судебной психиатрии не будут отличаться от познаний в общей психиатрии и что КСППЭ тогда может проводить любой общий психиатр (если его деятельность будет ограничена только диагностикой психопатологии) во взаимодействии с судебным психологом, который и должен будет самостоятельно решать вопросы, не только традиционно входящие в круг его компетенции, но и вопросы вменяемости — невменяемости.

Процесс применения специальных судебно-психологических познаний заключается в идентификации «экспертных понятий» на основании использования определенных методов — герменевтических и экспериментальных. Основным и определяющим является герменевтический подход, поскольку судебный эксперт-психолог имеет дело со специфическими текстами (уголовное дело и приобщенные к нему материалы) для ретроспективной оценки психической деятельности подэкспертного лица (Сафуанов, 2000).

2.4. Судебно-психологические «экспертные» понятия
в предметных видах КСППЭ

Специальные познания судебного эксперта-психолога, как было показано выше, не могут непосредственно переносить общепсихологические теоретические представления о различных психических явлениях в практику экспертизы. Необходимость трансформации данных общей психологии в судебно-психологической экспертизе и КСППЭ, вытекающая из метода сравнительного экспертоведения, особенно актуальна при анализе «экспертных» судебно-психологических понятий в разных видах экспертизы обвиняемых.

Предложение выделить «экспертные понятия» в рамках теории КСППЭ впервые прозвучало в работах А. Н. Лавриновича, А. С. Голева (Лавринович, Голев, 1989; Голев, 1990), это направление получило развитие в трудах М. М. Коченова, О. Д. Ситковской, И. А. Кудрявцева и др.

«Экспертные» судебно-психологические понятия занимают как бы промежуточное положение между общепсихологическими представлениями и юридическими терминами. Они не могут быть заимствованы в неизменном виде из теории психологии, поскольку связь судебно-психологической экспертизы с общей психологией всегда опосредована: общепсихологические понятия не содержат никакой информации об их юридической значимости, о том, какие

правовые последствия могут последовать из их диагностики. Как справедливо отмечает Л. В. Алексеева, «кроме решения экспертом проблемы идентификации эмоционального состояния, необходимо диагностировать существенность его влияния на функционирование сознания и проявление поведения» (Алексеева, 1997, с. 78). Так, определение состояний «фрустрации» или «стресса» у обвиняемого в убийстве ничего не будет говорить о возможности правовой квалификации его преступления или использования его как смягчающего обстоятельства, если мы не выделим такие качества данных эмоциональных состояний, которые могли бы быть в соответствии с уголовным законодательством идентифицированы с определенными элементами состава преступления. Категория «личности» значима для уголовного права лишь в контексте уяснения ее влияния на осознанно-волевое поведение. Понятие «психическое расстройство» иррелевантно для правовой оценки, если эксперты не укажут такие его свойства, которые нарушают или ограничивают способность обвиняемого осознавать свои действия или руководить ими.

В то же время «экспертные» судебно-психологические понятия нельзя признать и полностью правовыми — они носят междисциплинарный характер. Следует согласиться с положением, выдвинутым М. М. Коченовым, что теория судебно-психологической экспертизы имеет дело с психологическим содержанием некоторых юридических понятий, «описывающих поведение людей и его внутренние механизмы, фиксирующих временные психические состояния, изменения сознания под влиянием различных факторов» (Коченов, 1991, с. 7). Это юридические критерии, которые, являясь уголовно-правовыми нормами, сформулированы в психологических понятиях, раскрывающих наиболее интегративные, обобщенные особенности отражения окружающего мира и регуляции поведения.

Таким образом, юридическое значение имеют не диагностируемые экспертом общепсихологические явления, а «экспертные» понятия. Анализ «экспертных» судебно-психологических понятий подводит нас к двум основным проблемам.

Во-первых, необходимо уяснить, каким же образом общепсихологические понятия трансформируются в «экспертные» в зависимости от юридического значения их судебно-психологической оценки в отдельных предметных видах экспертизы. О. Д. Ситковская рассматривает следующие виды адаптации общепсихологических категорий в судебно-психологической экспертизе.

— Через введение «понятия-ограничителя», устанавливающего более узкий круг случаев использования понятия, чем тот, на который оно распространяется (например, понятие «личность обвиняемого»).

— Через выделение только тех случаев, охватываемых общепсихологическим понятием, которые имеют уголовно-правовое значение (так, из всего многообразия аффектов экспертизу обвиняемых интересуют аффект гнева и страха).

— Через выделение тех характеристик общепсихологического понятия, которые имеют юридическое значение (эксперт изучает те свойства аффекта, которые могут быть не акцентированы в общей психологии).

— Через углубление смысла понятия по сравнению с общепсихологическим его пониманием в силу того, что значимыми оказываются те стороны предмета исследования, которые для общей психологии безразличны2.

— Через соотнесение с определенными «нормами» регуляции поведения, задаваемыми уголовным правом, что приводит к выделению дихотомических противоположных категорий (типа «способность или неспособность к осознанно-волевому поведению в уголовно-релевантной ситуации»).

Продуктивной для понимания процесса трансформации общепсихологических понятий в «экспертные» представляется идея О. Д. Ситковской о «многоступенчатости» судебно-психологических категорий (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 9), которую она трактует как многоуровневость самих общепсихологических понятий (так, «личность» может раскрываться через свойства, состояния, мотивы, цели и пр.). Признавая справедливость этого положения, необходимо отметить, что и сами экспертные понятия образуют по отношению к общепсихологическим определенную «ступень», и, что самое главное, экспертные понятия судебной психологии могут обладать собственно многоуровневостью: некоторые общие экспертные категории могут опираться на «промежуточные» экспертные понятия, не сводимые к общепсихологическим.

Во-вторых, учитывая все возрастающую потребность судопроизводства в комплексировании усилий психологов и психиатров

при производстве экспертизы, необходимо разграничить специфику «экспертных» психологических и психиатрических понятий. Эта проблема стала четко обозначаться после введения в действие нового УК РФ, предусматривающего более дифференцированную оценку влияния психического расстройства обвиняемого на возможность осознавать свои действия и осуществлять их произвольную регуляцию (ст. 22 УК РФ и др.).

Рассмотрим основные «экспертные» понятия, используемые при экспертизе обвиняемых.

2.4.1. КСППЭ аффекта

Юридическое значение экспертизы аффекта обвиняемого определяется возможностью квалификации судом ст. 107 УК РФ («Убийство, совершенное в состоянии аффекта») и ст. 113 УК РФ («Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта»). Юридическая квалификация указанных статей наступает при экспертном установлении аффекта (внезапно возникшего сильного душевного волнения) у подэкспертного в момент совершения инкриминируемого ему деяния и наличии таких юридически значимых признаков, как умышленное совершение преступления, а также спровоцированность возникновения аффекта (сильного душевного волнения) насилием, издевательством, тяжким оскорблением либо иными противоправными или аморальными действиями потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправным или аморальным поведением потерпевшего.

Необходимо заметить, что указанные статьи УК РФ являются привилегированными, срок наказания в них ограничен тремя и двумя годами соответственно. В Комментариях к УК РФ указывается: «В состоянии аффекта способность осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий, а также руководить ими в значительной мере понижена, что является одним из оснований для признания совершенного в таком состоянии преступления менее общественно опасным, чем преступление, совершенное при спокойном состоянии психики» (Комментарии к УК РФ, 1996, с. 240). Это же свойство аффекта отмечают практически все судебные психологи (Сидоров, 1978; Коченов, 1980, 1991; Ситковская, 1983; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983; Кудрявцев И. А., 1988, 1999; Сафуанов, 1997, 1998 и

др.). Таким образом, «аффект» (по тексту УК РФ являющийся синонимом «внезапно возникшего сильного душевного волнения») как квалифицирующий признак преступления является правовым понятием, наполненным определенным психологическим содержанием. Иными словами — это судебно-психологическое экспертное понятие, охватывающее ряд юридически значимых эмоциональных реакций и состояний, ограничивающих способность обвиняемого к полноценному осознанию окружающей действительности и своих действий, к произвольной волевой регуляции своего поведения в момент совершения инкриминируемого ему деяния.

Такое понимание аффекта как правового понятия и лежит, по всей видимости, в основе того, что значительную часть преступлений суды квалифицируют как совершенные в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, не прибегая к услугам КСППЭ или судебно-психологической экспертизы.

Проанализируем соотношение экспертного понятия «аффект» с кругом эмоциональных состояний, исследованных в общей психологии.

Прежде всего, рассмотрим аффект как один из трех видов эмоциональных переживаний, наряду с эмоциями и чувствами (Леонтьев А. Н., 1971, 2000). Использование одного и того же термина в двух разных значениях — общепсихологическом и правовом — создает известную путаницу, и, видимо, следует согласиться с мнением Л. В. Алексеевой (1999), что было бы целесообразно оставить в текстах ст. 107 и 113 УК РФ только термин «сильное душевное волнение». Другим вариантом, способствующим более четкой квалификации эмоциональных состояний, имеющих юридическое значение, могло бы быть введение в текст Уголовного законодательства понятия «аффективное состояние, ограничивающее способность осознавать значение своих действий или руководить ими» (Сафуанов, 1991). Не различая двух планов анализа понятия «аффект», можно впасть в крайность, полагая, что аффект, являющийся квалифицирующим признаком преступлений по ст. 107 и ст. 113 УК РФ, — это только общепсихологическое понятие, ограничить его понимание определениями отдельных известных психологов и на этом основании отказываться расценивать как «внезапно возникшее сильное душевное волнение» юридически значимые эмоциональные реакции и состояния, отличающиеся от физиологического аффекта феноменологически, но, тем не менее, не уступающие ему (а нередко и превосходящие)

по степени выраженности нарушений сознания и произвольной регуляции своих действий.

Основанием выделения аффектов в общей психологии является их дифференциация с собственно эмоциями «по своей функции, по способу, каким осуществляется регуляция, регулирование деятельности» (Леонтьев А. Н., 2000, с. 470). Для практики же КСППЭ основное значение имеют «количественные характеристики эмоциональной реакции» (Кудрявцев И. А., 1999, с. 182).

Сопоставление аффектов и эмоций показывает как сходство, так и различие этих понятий. Многие авторы отмечают, что аффекты отличаются от эмоций большей силой и относительной кратковременностью (Рубинштейн, 1946; Леонтьев А. Н., 1971; Вилюнас, 1986), однако в работе А. Н. Леонтьева подчеркивается, что эти признаки не являются решающими при отграничении аффектов от эмоций: «Эмоции вовсе не отличаются от аффектов меньшей силой или меньшими эффектами, <существуют отличия гораздо более существенные>, чем отличие, которое обычно приводится (по силе, остроте переживания)» (Леонтьев А. Н., 2000, с. 470).

Более существенные — это в первую очередь функциональные различия.

И аффекты, и эмоции — ситуационные переживания, в отличие от чувств. Только эмоции отражают оценку возможной или текущей ситуации, а аффекты являются ответной реакцией на уже наступившую ситуацию, чаще всего неожиданную для субъекта, опасную или психотравмирующую (Леонтьев А. Н., 1971; Вилюнас, 1986; Наенко, 1976; Калашник, 1941). При этом происходит переоценка значимости этой ситуации (Асеев, 1976, с. 60).

А. Н. Леонтьев отмечает, что эмоции воспринимаются человеком как состояния своего Я, а аффекты являются состояниями, возникающими помимо его воли. «Аффекты всегда выступают не как то, что является моим, а как то, что происходит со мной» (Леонтьев А. Н., 2000, с. 468). Это вызывает определенное отношение субъекта к аффекту. Могут возникать разнообразные аффективно-эмоциональные сплавы, когда аффект становится источником эмоций: положительный аффект способен вызвать отрицательные эмоциональные переживания, преодоление аффекта — положительные (там же, с. 475—476). Аффекты, как объекты субъективного отношения, могут стать и объектом самоуправления: изживания, преодоления, отвлечения, замещения (там же, с. 468). Я. Рейковский различает «состояние сильного эмоционального возбуждения — аффекта (страх, гнев, радость), при котором еще

сохраняются ориентация и контроль, и состояние крайнего возбуждения, описываемого такими словами, как “паника”, “ужас”, “бешенство”, “экстаз”, “полное отчаяние”, когда ориентация и контроль практически невозможны» (Рейковский, 1979, с. 42).

Обычно подчеркивают «мобилизующую» и «дезорганизующую» функции аффектов. Но, с точки зрения места аффекта в общей структуре деятельности, основной ее функцией является «следообразование» (Леонтьев А. Н., 1971, 2000). По словам А. Н. Леонтьева, «это функция особого рода, которая выражается в том, что аффект накапливается, складывается, фиксируется в виде аффективного знака объектов и ситуаций, при этом фиксируется очень быстро (не нужно повторений)» (Леонтьев А. Н., 2000, с. 465). Эти следы традиционно, вслед за К. Юнгом, называют «аффективными комплексами» (1994), которые можно выявлять экспериментальным путем (Леонтьев А. Н., 1983; Лурия, 1984). Таким образом, хотя аффекты возникают постфактум (по отношению к аффектогенным ситуациям), они опережают дальнейший опыт через повышение бдительности к возможному повторению ситуации и оберегание от возможного попадания в эти ситуации (Леонтьев А. Н., 2000, с. 465—466).

С предыдущей функцией тесно связаны еще два свойства аффектов: их способность к кумуляции и канализации (там же, с. 466—467, 471). При каждом повторении аффектогенной ситуации соответствующий аффект увеличивается, но в определенных ситуациях аффективные следы могут «изживаться», спонтанно (катарсис) или под воздействием терапевтических процедур (психоанализ).

Аффекты в общей психологии рассматриваются как «личностные» образования, не обязательно связанные с биологическими инстинктами и потребностями Они могут быть вызваны биологическими отношениями (Вилюнас, 1976), но «неверно положение, что только в этих отношениях аффекты и существуют» (Леонтьев А. Н., 2000, с. 463). Поэтому их нельзя рассматривать только как «биологически преформированный тип регуляции, который по существу протекает вне рамок личностного и индивидуально-психологического уровней регуляции» (Кудрявцев И. А., 1999, с. 183).

К аффектам можно отнести эмоциональные состояния разной модальности, внезапно «овладевающие» субъектом в определенных ситуациях. Это могут быть и отрицательно окрашенные острые эмоциональные переживания (гнев, ярость, страх и др.), и положительно окрашенные (восторг, сильная радость и пр.). Круг аффективных состояний чрезвычайно широк. А. Н. Леонтьев (2000)

иллюстрирует закономерности аффективных явлений через разнообразные примеры: встречу невооруженного охотника с медведем, поведение солдат перед битвой под Бородино в изложении Л. Н. Толстого, стартовый аффект у спортсмена-парашютиста, дезорганизацию поведения в состоянии сильной радости, убийство из-за унижения мужского достоинства в стереотипных представлениях данного социального окружения и т. п. КСППЭ интересует более узкий диапазон аффектов — в основном отрицательно окрашенных, вызванных противоправными или аморальными действиями других людей.

Некоторые авторы выделяют «стеническую» (приводящую к агрессии) и «астеническую» (обусловливающую страх, бегство, оцепенение) формы аффектов (Вилюнас, 1986; Леонтьев А. Н., 2000). Очевидно, что для КСППЭ обвиняемых имеют юридическое значение только первые из них, тогда как «астенические» аффекты учитываются при оценке беспомощного состояния потерпевших.

Обязательным компонентом аффектов, рассматриваемых в общей психологии, является внезапность их возникновения. Многие отрицательно окрашенные стенические аффекты носят взрывной характер и могут ограничивать сознательный волевой контроль своих действий (Рубинштейн, 1946, с. 496).

Однако аффективный взрыв3 не является обязательным признаком всех аффектов, поэтому в определениях аффектов, данных А. Н. Леонтьевым (1971, с. 25; 2000, с. 462) и В. К. Вилюнасом (1986, с. 181) этот признак не выделяется.

Таким образом, аффекты (как понятия общепсихологические, а не экспертные) — это внезапно возникающие интенсивные и относительно кратковременные эмоциональные переживания различной модальности, наступающие вследствие определенных аффектогенных ситуаций. Они обладают количественными и качественными отличиями от собственно эмоций и, в зависимости от

их интенсивности, могут ограничивать свободу «волеизъявления» человека при совершении конкретных действий.

Это свойство части аффектов и нашло отражение во введенном в плоскость теории и практики судебно-психологической экспертизы термине «физиологический аффект» — экспертном понятии, которое описывает типичную феноменологию эмоциональной реакции (Коченов, 1980; Ситковская, 1983; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983; Кудрявцев И. А., 1988, 1999), обладающую определенными облигатными (Коченов, 1991, с. 39) диагностическими признаками. Наряду с этим был выделен и «кумулятивный» вариант «физиологического аффекта» (Коченов, 1980; Ситковская, 1983; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983).

Соотношение общепсихологического понятия аффекта и аффекта как внезапно возникшего сильного душевного волнения, имеющего уголовно-правовое значение, иллюстрирует таблица 1.

Кроме аффектов (в общепсихологическом смысле), таким же свойством деструктивного воздействия на сознание и поведение, а, следовательно, и соотносимостью с понятиями «сильного душевного волнения» и «внезапно возникшего сильного душевного волнения», обладают и иные эмоциональные состояния — в первую очередь, стресс (Коченов, 1980; Коченов, Мельник, Романов, 1982; Алексеева, 1997), фрустрация (Василюк, 1984; Кудрявцев И. А., 1988; Алексеева, 1997) и конфликт (Василюк, 1984; Алексеева, 1997). Как отмечает М. М. Коченов, «психологическими доказательствами внезапно возникшего сильного душевного волнения... могут служить и состояния, не укладывающиеся в строгие рамки понятия аффекта» (Коченов, 1991, с. 38). Такие состояния в экспертизе освоены в основном через промежуточное экспертное понятие «эмоциональное состояние, оказывающее существенное влияние на сознание и поведение» (Коченов, 1980). В свою очередь, такие эмоциональные состояния включают в себя «эмоциональное возбуждение» и «эмоциональное напряжение» (Коченов, 1989; Сафуанов, 1997).

Возбуждение и напряжение являются существенными характеристиками любого эмоционального процесса (Вундт, 1912). Особо важно рассмотреть соотношение напряжения (или напряженности) с разнообразными психическими состояниями. Дело в том, что в современной психологии описано множество таких состояний (стресс, конфликт, кризис, фрустрация), в структуре которых в той или иной мере проявляется тензионная (от англ. tension — напряжение) характеристика (Куликов, 2000, с. 17), вместе с тем

Таблица 1

Соотношение общепсихологического
и уголовно-правового понятий «аффекта»

ряд исследователей выделяет «напряжение» как самостоятельное психическое состояние (см., например, Наенко, 1976; Немчин, 1983). Особо часто напряжение идентифицируют с понятием стресса или отмечают близость этих понятий (Kahn, 1970; Ганзен, Юрченко, 1981; Коллектив. Личность. Общение, 1987; Китаев-Смык, 1988; Психологический словарь, 1983, 1996; Психология, 1990; Коченов, 1991 и др.), хотя Г. Селье (1979) отмечал, что стресс — это не просто нервное напряжение. В целом, напряжение является

важной характеристикой разнообразных психических состояний, и именно в этом смысле, а не как отдельное психическое состояние, это понятие может быть использовано в экспертном исследовании. В КСППЭ уместнее говорить об эмоциональном напряжении, как напряжении, возникающем в структуре целостной деятельности и тесно связанном с мотивационной сферой, в отличие от операциональной напряженности (Наенко, 1976). Экспертное понятие эмоционального напряжения, таким образом, является в какой-то мере абстракцией, обобщающей наиболее существенные для экспертного психологического исследования свойства разных психических состояний, описанных в общей психологии: стресса, фрустрации, конфликта и др.

Под «существенным влиянием» в судебно-психологической экспертизе понимается ограничение способности обвиняемого в полной мере осознавать и контролировать свои действия.

Так же, как и аффекты, стресс, фрустрация, конфликт могут достигать разной степени выраженности — и в ряде случаев глубина частичного сужения сознания и нарушения регуляции поведения при этих эмоциональных состояниях достигает такого же уровня (а иногда и превосходит этот уровень), что и при аффектах (Коченов, 1980; Коченов, Мельник, Романов, 1982; Ратинова, 1998). В реальной жизни эти состояния часто сосуществуют в динамике целостного эмоционального переживания. Так, длительный стресс на стадии адаптации вызывает глубокий внутриличностный конфликт и может сопровождаться попытками человека совладать с психотравмирующей ситуацией. Если эти действия не изменяют ситуацию, то субъект, не достигая своих целей, на фоне стресса испытывает фрустрацию. Фрустрация, в свою очередь, интенсифицирует стрессовое состояние, усугубляет субъективно переживаемый конфликт, что может завершиться аффективной разрядкой накопленной эмоциональной напряженности. В психологии эмоций также подчеркивается тесная связь этих состояний, что приводит, в частности, к выделению таких понятий, как «аффективный стресс» (Вилюнас, Овчинникова, 1972).

Таким образом, экспертологический методологический анализ позволяет прийти к выводу, что «аффект» («внезапно возникшее сильное душевное волнение») как экспертное понятие может быть квалифицирован у обвиняемых, чье эмоциональное состояние можно описать через общепсихологические понятия «аффект», «стресс», «фрустрация», и, возможно, некоторые другие. Необходимым условием такой квалификации является определение того, что эти состояния:

а) развиваются субъективно внезапно;

б) имеют четкую трехфазную структуру динамики;

в) на высоте развития ограничивают способность к осознанно-волевой регуляции поведения, то есть ограничивают способность в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий либо руководить ими.

Таким образом, можно сделать вывод, что понятие «аффект (внезапно возникшее сильное душевное волнение)» является экспертным понятием, имеющим двухступенчатую структуру (таблица 2).

Таблица 2

Экспертные понятия в КСППЭ аффекта у обвиняемого

Родовым является понятие «аффект» как внезапно возникшее сильное душевное волнение (Сафуанов, 1998; Печерникова, 1998), а его видовыми разновидностями (промежуточными экспертными понятиями) — категории «физиологический аффект» как общепсихологический аффект, развивающийся непосредственно в ответ

на единичное психотравмирующее воздействие; «кумулятивный аффект» как общепсихологический аффект, возникающий на фоне длительного стресса, сопровождающегося внутриличностным конфликтом и состояниями фрустрации вследствие неудачных стратегий совладающего (копинг) поведения, в условиях длительной психотравмирующей ситуации; «эмоциональное возбуждение, оказывающее существенное влияние на сознание и поведение», как реакция эмоционального возбуждения, возникающего вследствие очень высокого эмоционального напряжения в условиях длительной психотравмирующей ситуации, при этом уровень стресса достигает такой высокой степени, что эмоциональная реакция возбуждения на этом фоне не выглядит как «эмоциональный взрыв»; «эмоциональное напряжение, оказывающее существенное влияние на поведение», как очень интенсивный стресс на стадии истощения (по модели Г. Селье), который в силу определенной констелляции личностных особенностей и длительной психотравмирующей ситуации не находит разрядки в реакции возбуждения, но, тем не менее, на высоте своего развития вызывает частичное сужение сознания и, соответственно, ограничение возможности осознанно и произвольно регулировать свои действия.

Рассмотрим эти промежуточные экспертные понятия подробнее, сделав упор на данном этапе исследования на различии их феноменологической картины.

А. Физиологический аффект. Стремительно и бурно протекающая эмоциональная реакция взрывного характера, возникающая непосредственно в ответ на однократное психотравмирующее воздействие, сопровождающаяся резкими, но не психотическими (как при патологическом аффекте) изменениями психической деятельности.

Состоит из трех очерченных фаз (рис. 1). Основные (облигатные) признаки первой фазы, обычно наступающей у обвиняемых в ответ на противоправные действия потерпевшего — «ощущение субъективной безвыходности» из сложившейся ситуации, а также «субъективная внезапность» и «субъективная неожиданность» наступления аффективного взрыва.

Фаза аффективного взрыва характеризуется двумя основными признаками: частичным сужением сознания (с фрагментарностью восприятия и доминированием значимых переживаний) и нарушениями регуляции деятельности (снижение контроля, утрата опосредованности действий, вплоть до двигательных стереотипий). Обычно говорят об автоматизированных действиях, но,

видимо, точнее считать нарушения регуляции деятельности автоматизированной мотивацией — роль побудительного мотива выполняют эмоции (Вилюнас, 1976).

Поскольку аффективный взрыв — это бурная энергетическая разрядка, он может сопровождаться внешними проявлениями в моторике, речи, вегетатике, и закономерно приводит к основному признаку постаффективной фазы — психической и физической астении. Некоторые авторы относят к признакам постаффективной стадии переживания раскаяния, жалости к потерпевшему (Кудрявцев И. А., 1999, с. 197). Истощение обычно сопровождается разнообразными субъективными ощущениями — чувством опустошения, крайней усталости, бессилия, переживанием чуждости содеянного, но отношение к потерпевшему — уже признак не аффекта, а личностной реакции на содеянное. Эти реакции охватывают широкий диапазон — от раскаяния до вполне последовательных мер сокрытия следов преступления.

Б. Кумулятивный аффект. Основное отличие от классического физиологического аффекта состоит в том, что первая фаза обычно растянута по времени (от нескольких часов до месяцев и даже лет), в течение которого развивается более или менее длительная психотравмирующая ситуация, протрагированная психогения, обусловливающая кумуляцию, накопление эмоционального напряжения

у обвиняемого (рис. 2). Кумуляции эмоционального напряжения, кроме ситуативных воздействий, обычно существенно способствуют индивидуально-психологические особенности — чаще всего такие аффекты возникают у возбудимых личностей с компенсаторным высоким самоконтролем и у тормозимых, с доминированием «отказных» реакций (Кудрявцев И. А., Лавринович, Сафуанов, Ерохина, 1983; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983). Аффективный взрыв может наступить и по незначительному («реальному» или «условному») поводу, по типу «последней капли». Вторая и третья фазы кумулятивного и физиологического аффекта принципиально не отличаются.

В. Эмоциональное возбуждение, оказывающее существенное влияние на сознание и поведение. Здесь наблюдается известная вариативность возникновения и развития эмоциональной реакции, но, как правило, на первой стадии происходит кумуляция эмоционального напряжения, которая в силу взаимодействия определенных личностных особенностей и ситуативных воздействий не находит отреагирования. Среди таких индивидуально-психологических особенностей можно назвать исходный низкий уровень гетероагрессивности и эмоциональной устойчивости, пониженный порог фрустрации, нетипичность внешнеобвиняющих форм реагирования в конфликтных ситуациях, высокий уровень опосредованности поведения и самоконтроля, робость, нерешительность, сенситивность, склонность выражать агрессию (когда это необходимо) в социально

допустимой форме. Указанные личностные особенности в условиях затяжного течения конфликтной фрустрирующей ситуации длительностью до нескольких лет и в ситуациях, которые блокируют прямые проявления агрессии (например, в сфере семейных отношений или в строго регламентированных условиях военной службы), обусловливают накопление эмоционального напряжения.

Столь длительной кумуляции эмоционального напряжения способствуют и ограниченные ресурсы совладающего (копинг) поведения (Lazarus, 1980; Lazarus, Folkman, 1984; Folkman, 1984; Сирота, 1994), сводящиеся к различным психологическим механизмам мотивации «избегания»: уход из ситуации, суицидальные попытки и т. д.

Механизм переживания преимущественно заключается в «терпении» (Василюк, 1984), часто феноменологически протекающем в виде депрессии невротического уровня, что может сочетаться и с формированием или актуализацией психологических защитных механизмов: «вытеснения», образования «аффективных комплексов» (Наап, 1977; Vaillant, 1977; Василюк, 1984; Карвасарский, 1990 а, б; Чехлатый, 1994; Ташлыков, 1990; Вассерман, Ерышев, Клубова и др., 1999), непосредственно связанных с фрустрирующей ситуацией, и др. В результате эмоциональное напряжение достигает очень высокого уровня — более высокого, чем при кумулятивном аффекте (рис. 3).

На этом фоне даже незначительные, иногда условные фрустрирующие воздействия могут вызвать пик эмоционального возбуждения, нарастание которого обычно более сглажено, чем у взрыва при физиологическом или кумулятивном аффекте, но на высоте пика возбуждения происходят типичное сужение сознания (с фрагментарностью восприятия и доминированием эмоциональных переживаний, связанных с ситуацией) и нарушение регуляции поведения.

Третья фаза характеризуется психической и физической астенией.

Г. Эмоциональное напряжение, оказывающее существенное влияние на сознание и поведение. Первая стадия протекает аналогично первой фазе эмоционального возбуждения — происходит кумуляция эмоциональной напряженности. Однако эмоциональное напряжение после каждого очередного фрустрирующего воздействия не сбрасывается (по В. Вундту (1912), спад эмоционального напряжения сопровождается резким ростом эмоционального возбуждения), а все более нарастает и субъективно внезапно переходит во вторую фазу, которая не носит взрывного характера, а представляет собой как бы «плато» интенсивного эмоционального напряжения (рис. 4). «Момент “срыва”, наступающий неожиданно для субъекта переживания, является высшей точкой развития эмоциональной психической напряженности» (Коченов, 1991, с. 40). По аналогии с моделью стресса по Г. Селье (1979), можно сказать, что стадия сопротивления организма (первая стадия) сменяется стадией истощения адаптационных возможностей, или описанной в физиологии фазой «отрицательной эмоции» (Физиология человека, 1985), которая может сопровождаться угнетением интеллектуальных функций при сохранении или даже повышении энергетических ресурсов (Вальдман, 1994).

Обычно эти состояния характеризуются меньшей интенсивностью и силой переживаний, чем эмоциональное возбуждение, но при определенной констелляции личностных и ситуационных факторов, исчерпании ресурсов совладающего поведения и попыток субъекта адаптироваться к конфликтной стрессовой ситуации, эмоциональное напряжение может достигать такого уровня, когда нарушается процесс выбора цели действия, высвобождаются стереотипные автоматизированные движения, происходят ошибки в восприятии окружающей действительности (Коченов, Мельник, Романов, 1982). Иными словами, определенное взаимодействие личностных особенностей обвиняемых с ситуационными переменными обусловливают

такой рост эмоциональной напряженности, который сопровождается частичным сужением сознания, снижением контроля и регуляции поведения. Как отмечает М. М. Коченов, «состояние эмоциональной психической напряженности развивается более плавно, чем аффект, но на “вершине” этого состояния происходят изменения сознания, мотивации поведения, сравнимые по качеству с изменениями, наблюдающимися при аффекте» (Коченов, 1991, с. 40). Следует отметить, что сужение сознания выражается не столько в фрагментарности восприятия, сколько в доминировании аффектогенной мотивации, носящей сверхзначимый, сверхценный характер и обусловливающей затруднения в осмыслении и понимании окружающего. Она же редуцирует борьбу мотивов, нарушает оценочные, прогностические и контролирующие функции человека. Третья стадия характеризуется выраженным физическим и психическим истощением.

Как видно из сопоставительного анализа феноменологии рассмотренных промежуточных экспертных понятий, все они на высоте развития ограничивают (в силу различных психологических механизмов) способность обвиняемого к осознанию значения своих действий и осуществлению произвольной волевой их регуляции, а различаются удельным весом эмоциональной напряженности, накапливающейся в условиях длительной психотравмирующей ситуации, вследствие взаимодействия индивидуально-психологических особенностей с ситуационными факторами.

Все промежуточные экспертные понятия, описывающие аффект (сильное душевное волнение) могут устанавливаться у обвиняемых, находящихся в состоянии алкогольного опьянения. В настоящее время практически не дискутируется вопрос о правомерности диагностики аффекта у лиц, находящихся в алкогольном опьянении, но одни авторы считают его «физиологическим» (Ситковская, 1983), другие — «аномальным» (Кудрявцев И. А., 1988, 1999). Все указанные феноменологические признаки разновидностей аффекта (сильного душевного волнения) сохраняются только при простой форме алкогольного опьянения. Измененная (атипичная) и, тем более, психотическая формы опьянения обычно нарушают нормальную динамику аффективных реакций, сопровождаются более или менее отчетливой психопатологией (Наркотическое и алкогольное опьянение, 1998). Из трех степеней простого алкогольного опьянения только при легкой степени возможно квалифицировать аффект, поскольку средняя и особенно тяжелая степень вызывают более глубокие нарушения сознания, чем при аффективных состояниях, и поведение обвиняемого детерминируется уже расстройствами психических процессов под влиянием алкоголя. Влияние алкогольной интоксикации на динамику аффекта обычно можно проследить на первой стадии развития эмоциональной реакции — состояние опьянения обусловливает изменения субъективного восприятия и осмысления ситуации (в частности, она может восприниматься как более угрожающая) и изменения регуляции поведения — появляется ригидность, сужающая возможность выбора возможных вариантов поведения (Кудрявцев И. А., Сафуанов, Голев, 1986).

И физиологический, и кумулятивный аффекты, и эмоциональные состояния, оказывающие существенное влияние на сознание и поведение, могут устанавливаться у обвиняемых с пограничными формами психической патологии, при условии, что динамика аффекта обусловливается личностной реакцией на психотравмирующие обстоятельства, а не собственно психопатологией подэкспертного. В этом случае имеет смысл выявлять своеобразие аффективных состояний у лиц с пограничными психическими аномалиями на всех стадиях их динамики (Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983), для четкого разграничения в этих эмоциональных состояниях «специфических признаков аффекта и проявлений заболевания» (Коченов, 1991, с. 27).

Таким образом, экспертологический анализ показывает, что, если экспертно-психологическая квалификация вариантов физиологического

аффекта приводит к юридической квалификации «внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями потерпевшего», то диагностика кумулятивного аффекта, а также состояния эмоционального возбуждения или напряжения, оказывающего существенное влияние на сознание и поведение обвиняемого, может быть соотнесена и с «внезапно возникшим сильным душевным волнением (аффектом), вызванным длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего».

Итак, судебно-экспертное заключение о наличии состояния аффекта должно основываться на психологической квалификации тех эмоциональных реакций и состояний, которые существенным образом ограничивают способность обвиняемого при совершении преступления в полной мере осознавать характер и значение своих действий и осуществлять их произвольный волевой контроль. При этом эксперт-психолог должен проводить дифференциальную диагностику между аффектом и эмоциональными состояниями, не достигающими степени выраженности аффекта и не оказывающими существенное влияние на сознание и поведение.

В экспертном заключении может быть отмечено состояние «повышенной психической (эмоциональной) напряженности» (Коченов, 1991, с. 40), которое, на усмотрение суда, может быть квалифицировано как смягчающее наказание обстоятельство (в соответствии с ч. 2 ст. 61 УК РФ).

Третьим вариантом экспертного заключения является вывод об отсутствии какого-либо выраженного эмоционального состояния у обвиняемого в момент совершения инкриминируемого ему деяния — он не имеет никакого юридического значения, кроме исключения возможности квалификации ст. 107 или ст. 113 УК РФ.

Подытоживая сказанное, отметим, что промежуточные экспертные судебно-психологические понятия описывают сложные эмоциональные реакции и состояния, имеющие отличную друг от друга феноменологию и различные психологические механизмы. Они устанавливаются на основе ретроспективной диагностики у обвиняемых общепсихологических понятий аффекта, стресса, фрустрации, конфликта и некоторых других и основываются на выделении в динамике их возникновения и развития кульминационного периода, в котором обвиняемый совершает криминальные

действия, не полностью осознавая окружающее, свои действия, и не может в полной мере осуществлять произвольную волевую их регуляцию и контроль. При диагностике тех же состояний стресса, фрустрации и т. п., которые не снижают способность обвиняемых к осознанно-волевому поведению, судебно-психологическая квалификация промежуточных экспертных понятий не наступает, и, соответственно, такое эмоциональное состояние обвиняемого не расценивается как юридически значимый «аффект».

2.4.2. КСППЭ психического состояния матери, обвиняемой в
убийстве новорожденного ребенка

Юридическое значение данного вида экспертизы определяется возможностью квалификации судом ст. 106 УК РФ («Убийство матерью новорожденного ребенка»). В данной статье УК, наряду с убийством матерью новорожденного ребенка во время или сразу же после родов, речь идет и об аналогичном убийстве в условиях психотравмирующей ситуации или в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости.

В компетенцию судебного эксперта-психиатра входит определение влияния психического расстройства обвиняемой матери на способность к осознанию и руководству своими действиями. В случае определения психических нарушений, которые определяют неспособность к осознанно-волевому поведению, обвиняемая может быть признана невменяемой (ст. 21 УК РФ). Если психические расстройства обвиняемой не исключают вменяемости, то ее преступление будет квалифицировано по ст. 106 УК РФ.

Какие же экспертные понятия при оценке криминально-агрессивных действий матерей — убийц собственных новорожденных детей составляют предмет исследования эксперта-психолога? Статья предусматривает убийство в условиях психотравмирующей ситуации. Юридическая квалификация «психотравмирующей ситуации» является наиболее сложной проблемой при рассмотрении подобного рода дел. Ни одна ситуация сама по себе не может выступать как фрустрирующая, оказывающая негативное воздействие на психику человека — ее можно расценить как психотравмирующую только после тщательного анализа взаимодействия личности и ситуации, где решающее значение приобретает то психологическое значение ситуативных воздействий, которое формируется в сознании субъекта. К примеру, для беременной молодой

женщины, желающей родить ребенка, требование мужа избавиться от плода будет глубоко психотравмирующим фактором, вызывающим внутренний конфликт и длительный стресс. А для морально деградировавшей женщины, страдающей хроническим алкоголизмом, аналогичное требование мужа-алкоголика может выступить как подтверждение собственной позиции.

В ситуациях, действительно носящих психотравмирующий характер для субъекта, фрустрирующие воздействия приводят к внутреннему конфликту (в основном между желанием родить ребенка и внешними — реальными или в виде референтных ожиданий — препятствиями). Фрустрирующие воздействия могут быть обусловлены целым рядом объективных и субъективных причин (беременность в результате изнасилования или вне брака; представление о греховности внебрачной беременности, страх разглашения, осуждающая позиция близких и пр.), в том числе и психофизиологическими особенностями женщины, переживающей нежеланную беременность. Как показано В. И. Брутманом и М. С. Радионовой (1998, с. 42—43), при нежеланной беременности реже встречаются явления раннего токсикоза, формируется своеобразная гипостезия телесных проявлений беременности, вытеснение или рационализация интрацептивных ощущений, сигнализирующих о шевелении плода. Это приводит к тому, что будущие матери начинают осознавать свою беременность на поздних сроках, когда легальный аборт уже не производится. Невозможность избавиться от плода при нежеланной беременности часто служит дополнительной фрустрацией.

Таким образом, ситуация принимает психотравмирующий характер задолго до родов и переживается, в основном, как внутренний конфликт, стержнем которого является противоречие между материнскими чувствами и нежеланной беременностью (Брутман, Ениколопов, Радионова, 1995, с. 37). Это, в свою очередь, способствует накоплению (кумуляции) отрицательных переживаний и обусловливает рост эмоциональной напряженности. По механизму «порочного круга», кумуляция напряженности обусловливает резкую изоляцию беременных женщин — осознанное ограничение круга социальных контактов, избегание общения, сопровождающееся чувством одиночества, покинутости и пр.

В состоянии выраженной эмоциональной напряженности поведение матери определяется во многом аффективной мотивацией, что снижает ее возможность адекватно оценивать окружающее и свои действия, ограничивает способность контролировать

свои поступки и прогнозировать их возможные последствия. Поэтому задачей психолого-психиатрической экспертизы может выступать не определение психотравмирующего характера ситуации, в которой находится мать-детоубийца, а оценка степени выраженности эмоционального состояния, возникновение и развитие которого вызвано психотравмирующими воздействиями. Здесь, по всей вероятности, не обязательно определение существенности влияния эмоциональной напряженности, вызванной психотравмирующей ситуацией, так же, как и при психиатрической оценке психического расстройства, не исключающего вменяемости, не обязательно требование ограничения способности к осознанию или руководству своими действиями вследствие психической аномалии.

Можно сделать вывод, что предметом исследования судебного эксперта-психолога при КСППЭ психического состояния матери, обвиняемой в убийстве новорожденного ребенка, является экспертное понятие «повышенная эмоциональная (психическая) напряженность, вызванная психотравмирующей ситуацией» (Сафуанов, 1998; Дмитриева, Качаева, Сафуанов, 2001). Соотношение данного экспертного понятия с общепсихологическими заключается в том, что оно устанавливается у матерей, находящихся в состоянии стресса, фрустрации и внутриличностного конфликта.

Юридическое значение экспертного определения состояния эмоциональной напряженности, возникшего и развившегося в условиях психотравмирующей ситуации, заключается в квалификации ст. 106 УК РФ в тех случаях, когда убийство совершено в течение одного месяца с момента рождения ребенка (здесь может использоваться педиатрический критерий определения длительности периода новорожденности, тогда как для квалификации аналогичного убийства вне психотравмирующей ситуации требуется, чтобы оно было совершено во время или сразу после родов).

2.4.3. КСППЭ индивидуально-психологических особенностей

Юридическое значение экспертизы личности заключается прежде всего в том, что она дает возможность суду решать вопрос об индивидуализации уголовной ответственности и наказания. Научно обоснованная оценка личности может выступать в качестве предпосылок установления обстоятельств, влияющих на степень и характер ответственности (ст. 73 УПК РФ), в первую очередь — смягчающих обстоятельств (ч. 2 ст. 61 УК РФ), а также

способствовать правильному решению вопроса о назначении вида наказания (ч. 3 ст. 60 УК РФ). Однако сама по себе оценка ценностной, мотивационной, характерологической сфер личности, психофизиологических особенностей, диагностика других ее свойств не может повлечь за собой каких-либо значимых для судебного решения последствий. Как отмечает О. Д. Ситковская (1998, с. 222—232), экспертной оценке должны подвергаться уголовно-релевантные индивидуально-психологические особенности. При судебной оценке конкретного преступления в качестве значимых для индивидуализации уголовной ответственности и наказания свойств личности могут выступать такие, которые в момент совершения инкриминируемого ему деяния ограничивают способность обвиняемого к смысловой оценке и волевому контролю своих противоправных поступков, то есть снижают возможность осознавать значение своих действий или осуществлять их произвольную регуляцию.

В экспертизе такое влияние личности на поступок освоено через экспертное понятие «существенное влияние индивидуально-психологических особенностей на поведение». Следует подчеркнуть, что простое отражение в поведении человека его особенностей нельзя смешивать с существенным их влиянием, так как они не приводят к нарушениям осознания и регуляции действий, а только оформляют поведение, определяют способы достижения цели.

Индивидуально-психологические особенности — это собирательное экспертное понятие, включающее такие общепсихологические категории, как ценности личности, направленность, социальные установки, особенности мотивационной, волевой, эмоциональной сфер, черты личности, характер, темперамент, уровень психического развития, когнитивные особенности, стереотипы поведения и эмоционального реагирования, и т. п.

2.4.4. КСППЭ «ограниченной вменяемости»

Несмотря на то, что экспертное понятие сформулировано в ст. 22 УК РФ, казалось бы, в явном виде, как «психическое расстройство, не исключающее вменяемости, ограничивающее способность обвиняемого в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) либо руководить ими в момент совершения преступления», оно требует экспертологического методологического анализа.

Констатация наличия у обвиняемого любого психического расстройства нейтральна по отношению к задачам судопроизводства

до тех пор, пока не будет дана экспертная оценка не только медицинского, но и юридического критерия.

В качестве юридического критерия может выступать квалификация полной или ограниченной способности, а также неспособности обвиняемого с психическим расстройством осознавать свои действия или руководить ими. В целом данный критерий отражает способность быть субъектом уголовной ответственности (Шишков, Сафуанов, 1994).

В ст. 22 УК РФ с психическими аномалиями связывается не только дифференцированный подход при назначении наказания, но и возможность назначения принудительных мер медицинского характера. Лицам, страдающим психическим расстройством, не исключающим вменяемости (ч. 1 ст. 97 УК РФ), может быть назначено амбулаторное принудительное наблюдение и лечение у психиатра (ч. 2 ст. 99 УК РФ) «только в случаях, когда психические расстройства связаны с возможностью причинения этими лицами иного существенного вреда либо с опасностью для себя и окружающих» (ч. 2 ст. 97 УК РФ). Традиционно юридически значимое качество психической аномалии, требующее принудительного лечения, обозначают как «общественную опасность». В то же время, как отмечает В. П. Котов (1998, с. 14—15), несмотря на то, что цель применения принудительных мер медицинского характера сформулирована в УК РФ одинаково и для невменяемых лиц, и для лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости (согласно ст. 98 УК РФ, этой целью является излечение или улучшение их психического состояния, а также предупреждение совершения ими новых деяний), по существу эти принудительные меры принципиально различаются. Деяния вменяемых (пусть и ограниченно вменяемых) лиц трактуются как преступления, а с целью предотвращения их повторения к ним применяется наказание. Поэтому, по мнению В. П. Котова и других авторов, уместнее в этом случае говорить о том, что оказание лечебной помощи должно «способствовать достижению целей наказания» (см., например, Уголовный закон, 1987). Этот юридический критерий отражает уже не способность обвиняемого быть субъектом уголовной ответственности (хотя предполагает наличие этой способности), а способность быть субъектом отбывания наказания (Шишков, 1989; Шишков, Сафуанов, 1994).

Таким образом, правовые последствия ограниченной вменяемости являются сложными, состоящими из двух элементов — способности быть субъектом уголовной ответственности и субъектом

отбывания наказания. Это ставит задачу выделения и двух «экспертных» понятий, которые отражали бы два аспекта уголовно-правовой значимости общепсихиатрической категории «психическое расстройство».

А. Психическое расстройство как обстоятельство, смягчающее ответственность. Выделение в качестве одного из обстоятельств, смягчающих ответственность, психических расстройств, а не ограниченной вменяемости, обусловлено тем, что смягчать ответственность может только фактическое обстоятельство, а не юридическое понятие, каковым является ограниченная вменяемость. Не всякую психическую аномалию нужно рассматривать как смягчающую ответственность обстоятельство. Во всех случаях нужно четко и однозначно ответить на вопрос: почему психическое нарушение способно влиять на ответственность в сторону ее смягчения? От ответа на этот вопрос и будут зависеть критерии экспертной оценки психических расстройств.

Возможны два варианта оценки влияния психического расстройства на криминальное поведение (Шишков, Сафуанов, 1994).

1. Психическое расстройство как обстоятельство, затрудняющее (ограничивающее) в полной мере способность к осознанию (пониманию) окружающей действительности и значения своих действий. Этот критерий в правовой литературе называют «интеллектуальным», но по объему понятие осознания значения своих действий шире понимания (рефлексии) своего поведения в мысленном плане: сознание — это отношение к миру со знанием его объективных закономерностей. Оно включает в себя, таким образом, категорию активности и охватывает ценностный аспект, соотнесение своих действий с нравственными, этическими категориями, отражение смысловой оценки своих действий. Следовательно, нарушение способности к осознанию значения своих действий как нарушение сознания и самосознания может быть следствием аномалий в личностной, эмоциональной, мотивационной сферах.

2. Психическое расстройство как обстоятельство, затрудняющее (ограничивающее) возможность (способность) полноценно регулировать свои действия, осуществлять их произвольный волевой контроль. Ограничение способности осознавать значение своих действий вследствие психических расстройств однозначно

влечет за собой и ограничение способности к полноценной регуляции этих же действий. Сознание (и самосознание), являясь высшей формой отражения действительности, тем самым выступает и как регулятор поведения человека — действия человека постольку целесообразны и целенаправленны, поскольку их средства и способы мотивируются поставленной им перед собой целью (идеально представляемым результатом деятельности), которая формируется именно при осознании действительности. Однако возможны и такие варианты влияния психических аномалий на деятельность человека, при которых на фоне достаточно полного осознания окружающей действительности и значения своих действий происходит ограничение регуляторных возможностей — когда то или иное психическое расстройство в конкретной ситуации выступает как обстоятельство, затрудняющее способность субъекта полноценно регулировать свое поведение, осуществлять произвольный волевой контроль своих действий. Чаще всего ограничение данной способности является следствием расстройств мотивации в ситуации правонарушения.

При рассмотрении проблемы психических расстройств, ограничивающих способность субъекта к осознанно-волевому поведению, следует учесть три важных момента.

Во-первых, наличие у субъекта преступления психического расстройства не означает неизбежности его влияния на преступное поведение в виде ограничения способности к осознанию и руководству своих действий.

Во-вторых, психическое расстройство может выступать в указанном качестве только при наличии у субъекта определенных личностных особенностей и по отношению к специфическим формам поведения. Так, определенные формы патологии полового влечения могут существенно влиять на сексуальные преступления, но могут не иметь серьезного значения в генезе поведения при подделке документов.

В-третьих, влияние психического расстройства должно быть тем «элементом» в генезе совершения преступления, который действует помимо сознательной активности психически аномального лица. Если же психическая аномалия либо полностью «устранима», либо может быть «усилена» по воле субъекта, то ее наличие не должно влиять на уголовную ответственность в сторону смягчения.

В качестве примера можно привести явления «самопопустительства» у психопатических личностей, когда субъект сознательно «утяжеляет» имеющиеся психические расстройства, а затем получает возможность ссылаться на них как на обстоятельство, требующее снисхождения

Таким образом, главная особенность психического расстройства обвиняемого, имеющая юридическое значение — это нарушение процесса личностной регуляции поведения. Она приобретает юридическое значение потому, что само психическое расстройство в данном случае рассматривается как элемент механизма преступного поведения, подлежащий учету в рамках уголовного права.

Б. Психическое расстройство как обстоятельство, влияющее на способность к отбыванию наказания и достижению его целей. Еще одно правовое опосредование психических расстройств у лица, совершившего преступление, связано с другими правовыми последствиями. Психические аномалии, существующие у осужденного в период отбывания наказания, могут затруднять процесс его отбывания и достижение его целей — в первую очередь, предупреждения повторных преступлений (Шишков, Сафуанов, 1994; Рагулина, 2000). Мы имеем в виду затруднения, существующие в обычных условиях исправительного учреждения, предъявляющих к психике осужденного достаточно суровые требования. Должный учет психических расстройств при отбывании наказания способен в значительной мере снизить эти «затруднения» и даже сделать исправительный процесс более легким (по сравнению со здоровыми осужденными). Поэтому и возникает необходимость применения лечебно-психокоррекционных мероприятий по отношению к таким осужденным: если в механизм преступного деяния значительный вклад внесло их психическое расстройство, то «излечение» или «улучшение психического состояния» может снизить вероятность повторения аналогичных криминальных действий и тем самым способствовать предупреждению совершения лицами с психическими аномалиями новых деяний (ст. 98 УК РФ).

Таким образом, наряду с ограничением способности к осознанно-волевой регуляции поведения, у психического расстройства можно выделить еще одно юридически значимое качество — способность затруднять отбывание наказания и достижение его целей. Одним из аспектов нарушений указанной способности является повышенная общественная опасность, связанная с психическим расстройством.

Относительная новизна нормы «ограниченной вменяемости» в настоящее время ставит множество проблем, требующих своего решения: от разработки клинико-психологических критериев ее экспертной оценки до поиска оптимальных организационных форм производства таких экспертиз (Шишков, Сафуанов, 1994; Ограниченная вменяемость, 2000; Кудрявцев И. А., 1999). Остается неясным, является ли «ограниченная вменяемость» предметом однородной судебно-психиатрической экспертизы или ее экспертная оценка достижима только в рамках психолого-психиатрических исследований? Если верно последнее, то как разделить при этом компетенцию экспертов, обладающих специальными познаниями в психиатрии и психологии?

Итак, подытоживая исследование «экспертных» понятий в КСППЭ на основе принципов сравнительного экспертоведения, можно сделать следующий вывод. Наиболее существенным и общим свойством «экспертных» психологических и психиатрических понятий является ограничение способности обвиняемого в полной мере осознавать общественную опасность и фактический характер своих действий либо руководить ими (интеграция предмета судебно-психологической и судебно-психиатрической экспертизы). Однако ограничение этой способности у обвиняемого может быть следствием как психопатологических, так и психологических (эмоциональных, личностных) факторов (Коченов, 1978; Кудрявцев И. А., 1988, 1999; Шостакович, Горинов, 1996; Сафуанов, 1996, 1998 а) (дифференциация специальных познаний в психологии и психиатрии). В идеальном случае варианты такого ограничения показаны в таблице 3, однако в реальной экспертной практике мы видим, что снижение способности к осознанию и регуляции преступного поведения во многих случаях бывает обусловлено совокупным влиянием психической аномалии, личностных особенностей, эмоционального состояния (Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983; Кондратьев, 1996; Кудрявцев И. А., 1988, 1999).

Таблица 3

Экспертные понятия в КСППЭ обвиняемого

Глава 3. Психология криминальной
агрессии

3.1. Определение криминальной агрессии

При исследовании агрессии мы сталкиваемся с одним простым, но парадоксальным фактом: не составляет большого труда при непосредственном наблюдении поведения других людей оценить их действия как агрессивные или неагрессивные, но формулировка точного и исчерпывающего определения феномена агрессии вызывает большие затруднения (см., например, Ениколопов, 1979; Хекхаузен, 1986; Соловьева, 1995, 1999; Реан, 1996; Семенюк, 1998; Глоссарий..., 1999). В психологической литературе приводится множество разнообразных дефиниций, но одни из них смешивают понятия агрессии и агрессивности (то есть форму поведения и свойство личности), другие являются слишком узкими и не охватывают всех видов и форм агрессивного поведения (агрессию прямую и косвенную, физическую и вербальную, активную и пассивную, враждебную и инструментальную, рациональную и аффективную, непосредственную и смещенную, конструктивную и деструктивную, проактивную и реактивную, социализированную и асоциальную и т. д.), третьи, напротив, оказываются слишком широкими и включают такие криминальные действия, которые обычно как агрессия не рассматриваются (неосторожные преступления, несчастные случаи и пр.). Кроме того, как правило, определения не включают в себя агрессивное поведение лиц с психическими расстройствами.

На наш взгляд, дать исчерпывающее определение всех существующих типов агрессии практически невозможно: любое из них будет неизбежно либо сужать, либо расширять границы понятия. Нетрудно также заметить, что большинство определений агрессии